Александр Иванович Введенский: биография, творческий путь, стихи

Александр Введенский

Родился 23 ноября 1904 года в Петербурге. Его отец, Иван Викторович, был сыном священника, закончил юрфак Киевского университета, затем — Киевское пехотное юнкерское училище. В 1903 году женился на Евгении Ивановне Поволоцкой. Она была дочерью генерал-лейтенанта, получила медицинское образование и стала известным гинекологом.

Александр Иванович был старшим ребенком в семье. Всего было четыре ребёнка: брат Владимир (1906-1971) и две сестры — Евгения (1908-1946) и Евлалия (1909-1920). Отец Введенского при советской власти работал экономистом.

Родители определили Владимира и Александра в кадетский корпус. В апреле 1917 года их мать подала прошение о переводе сыновей в Гимназию им. Л. Д. Лентовской, которая славилась своим педагогическим составом. Вместе с Александром Введенским в этом заведении учились Л. С. Липавский и Я. С. Друскин.

Александр Иванович Введенский
Александр Иванович Введенский

Последний в своём очерке «Чинари» упомянет некое гимназическое объединение, в которое входил Александр Иванович Введенский (был с ним Л. С. Липавский и Владимир Алексеев). Я. С. Друскин пишет, что объединению была близка эстетика символистов, акмеистов, футуристов, — словом, эстетика Серебряного века. Он говорит, что чувствовался интерес к Хлебникову, Кручёных, Блоку, Бурлюку.

В 1921 году Введенский, Липавский и Алексеев отправили Блоку свои стихи. Скорее всего, эта идея появилась у Александра Ивановича, потому что сопроводительное письмо было написано рукой Введенского (и обратный адрес — тоже). Это послание сохранилось в архиве Блока с пометками (больше остальных, по всей видимости, Блоку понравился Алексеев).

После окончания гимназии Введенский поступил на юрфак, но затем — ради того, чтобы учиться вместе с приятной ему дамой (Т. А. Мейер), перевелся на китайское отделение восточного факультета. Через некоторое время Мейер отчислили, а Александр Иванович ушёл за ней. К этому моменту Введенский получает небольшую известность в литературных кругах.

Введенский знакомится с М. Кузминым, Н. Клюевым, И. Терентьевым, который руководит в то время отделом фонологии при Гинхуке (Гос. институте художественной культуры, — во главе его стоял К. Малевич); позже — с Филоновым и его учениками. С 1924 года Введенский — член Союза поэтов.

По словам Я. С. Друскина (из того же очерка «Чинари»), его дружба с Александром Ивановичем начинается в начале января 1924 года. Весной или летом 1925 года Введенский сказал Друскину, что какие-то молодые поэты зовут его (Введенского) прослушать их. Он предложил своему другу сходить вместе. И там, на Васильевском острове, Введенский отметил талантливого поэта — Даниила Хармса. Я. С. Друскин напишет в «Чинарях» об этой встрече:

«Домой мы возвращались уже втроем, с Хармсом. Так он вошел в наше объединение. Неожиданно он оказался настолько близким нам, что ему не надо было перестраиваться, как будто он уже давно был с нами»

Александр Иванович Введенский и Даниил Хармс

После этой встречи у Хармса в дневнике появляется название улицы и дома Введенского. Как мы знаем, их дружба продолжалась до конца жизни. Они назвались «Чинарями». Название, как утверждает Я. С. Друскин, придумал сам Введенский (от слова «чин» — то есть духовный ранг). С 1925 до 1926 или 1927 года Введенский подписывал свои стихи: «Чинарь авто-ритет бессмыслицы», Даниил Иванович Хармс называл себя «чинарем-взиральником». Теоретиком «чинарей» Хармс называет Липавского.

В конце 1927 года утверждается новый творческий союз — ОБЭРИУ (Объединение Реального Искусства). В объединение входили: Александр Иванович Введенский, Даниил Иванович Хармс, Константин Вагинов, Николай Заболоцкий, Игорь Бахтерев, Юрий Владимиров, Борис Левин). К слову, у обэриутов была даже киносекция, в которую входили А. Разумовский и К. Минц. К ОБЭРИУ также имел отношение Николай Макарович Олейников.

Николай Макарович Олейников и Александр Иванович Введенский
Николай Макарович Олейников и Александр Иванович Введенский

 

Группа была включена в состав творческих секций ленинградского Дома печати (по предложению его директора Н. П. Баскакова), в «Афишах Дома печати» N 2 за 1928 год появилось нечто вроде обэриутского манифеста, где о Введенском говорилось:

«А. Введенский (крайняя левая нашего объединения), разбрасывает предмет на части, но от этого предмет не теряет своей конкретности. Введенский разбрасывает действие на куски, но действие не теряет своей творческой закономерности. Если расшифровать до конца, получается в результате — видимость бессмыслицы. Почему — видимость? Потому что очевидной бессмыслицей будет заумное слово, а его в творчестве Введенского нет. Нужно быть побольше любопытным и не полениться рассмотреть столкновение словесных смыслов. Поэзия не манная каша, которую глотают не жуя и о которой тотчас забывают».

Александр Введенский не играл в ОБЭРИУ никакой организаторской роли — этим всё-таки занимался Хармс. И это достоверно известно (можете почитать записные книжки последнего). В это же время Александр Иванович постоянно выступал на вечерах (в качестве ведущего — тоже), но никаким «авангардным» поведением не отличался. Выступал, как правило, в чёрном костюме и белой рубашке с галстуком.

В это же время Введенский, Хармс и некоторые другие из обэриутов по предложению С.Я.Маршака начали сотрудничать с детской редакцией ленинградского Госиздата, где с конца 1928 г. стал выходить забавный журнал для школьников «Еж» — «Ежемесячный журнал», а несколько позже — «Чиж» — «Чрезвычайно интересный журнал», для младшего возраста. С тех пор и до конца жизни детская литература стала для Введенского единственным источником средств к существованию: из «взрослых» текстов удалось напечатать лишь 2 небольших стихотворных отрывка в коллективных сборниках Ленинградского отделения Союза поэтов 1926 и 1927 гг.

Очевидно, что свои детские стихи Введенский публиковал исходя из того, что ему нужно на что-то жить. Получалось у него похуже чем у Хармса, в этом можете убедиться сами, но в это же время, я предполагаю, что стихи его писались куда быстрее, «на коленке». Уникальный тип мышления помогал ему воссоздавать неожиданные, абсурдные, детские образы. За это его любили.

Арест Александра Введенского

В конце 1931 года Хармс и Введенский были арестованы. М. Мейлах пишет:

«… неприемлемая в условиях тридцатых годов и официально приравненная к контрреволюции позиция поэтов-обэриутов не могла, конечно, не играть своей роли. Известно, во всяком случае, что несмотря на предъявленные им обвинения в контрреволюционной деятельности по 58 статье, шли они по «литературному отделу» ГПУ, и им инкриминировалось, что они отвлекают людей от задач строительства своими «заумными стихами».

Ещё до ареста Введенский собирался куда-то уезжать, но его взяли прямо в вагоне поезда (такой же сценарий был через десять лет, когда Александра Ивановича арестовали во второй — и последний — раз). Полгода арестованные провели в ДПЗ на Шпалерной, питерской Лубянке, затем были отправлены в недолгую ссылку в Курск, откуда вернулись в ноябре 1932 года. Не исключено, что вся эта история обязана своим относительно благополучным исходом отцу Хармса, бывшему народовольцу И. П. Ювачеву, который каким-то волшебным образом смог в Москве договориться о благоприятном (относительно того, что могло ожидать арестованных) исходе.

Александр Введенский арест
Александр Введенский. Арест.

По мнению исследователей творчества Введенского, его «Серая тетрадь» была написана приблизительно в этот период. Вот что пишет в тетради Александр Иванович:

"Серая тетрадь". Время и смерть.

Не один раз я чувствовал, и понимал или не понимал Смерть. Вот три случая твердо во мне оставшихся.
1. Я нюхал эфир в ванной комнате. Вдруг все изменилось. На том месте, где была дверь, где был выход, стала четвертая стена, и на ней висела повешенная моя мать. Я вспомнил что именно так была предсказана моя смерть. Никогда никто мне моей смерти не предсказывал. Чудо возможно в момент Смерти. Оно возможно потому что Смерть есть остановка времени.
2. В тюрьме я видел сон. Маленький двор, площадка, взвод солдат, собираются кого-то вешать, кажется негра. Я испытал сильный страх, ужас, и отчаяние. Я бежал. И когда я бежал по дороге, то понял что убежать мне некуда. Потому что время бежит вместе со мной и стоит вместе с приговоренным. И если представить его пространственно то это как бы один стул на который и он и я сядем одновременно. Я потом встану и дальше пойду, а он нет. Но мы все-таки сидели на одном стуле.
3. Опять сон. Я шел со своим отцом, и не то он мне сказал, не то я сам вдруг понял: что меня сегодня через час и через 1 1/2 повесят. Я понял, я почувствовал остановку. И что-то по-настоящему наконец наступившее. По-настоящему совершившееся, это смерть. Все остальное не есть совершившееся. Оно не есть даже совершающееся. Оно пупок, оно тень листа, оно скольжение по поверхности.

[свернуть]

«Время съело события. От них не осталось косточек», — пишет в «Серой тетради» Александр Иванович Введенский.

После ареста

В 1934 году Введенский становится членом Союза писателей. В 1936 году он находится проездом в Харькове, там же знакомится с Г. Б. Викторовой, через некоторое время женится на ней и переезжает в Харьков. В 1937 году у них родился сын Петр. Введенский очень сильно привязался к сыну. Так, он сочинил ему колыбельную, которую читал перед сном.

вдоль берега шумного морд шел солдат Аз Буки Веди

<…> вдоль берега шумного морд шел солдат Аз Буки Веди. У него была основная руководящая мысль про орехи. Он шел и шептал песню. Был вечер. Солдат Аз Буки Веди, подходя к жалкому, не освещенному рыбаками, живущими в нем, рыбачьему домику, в котором жили рыбаки, в том случае, когда они не находились в плавании. в шумном, черном, каспийском, по существу даже средиземном, или что то же самое, адриатическом море, а находились на берегу, то тогда они жили в нем. Их рыбаков было пять человек. Они пристально ели суп с рыбой. Их звали: Андрей, Бандрей, Бендрей, Гандрей и Кудедрей. У них у всех были дочери. Их звали: Ляля, Таля, Баля, Кяля и Саля. Они все вышли замуж. Был вечер. Солдат Аз Буки Веди не зашел в дом к этим огородникам. Он не постучал к ним в дом. Он шел погруженный в свою мысль, основную им руководящую мысль об орехах. Солдат Аз Буки Веди не заметил их рыбачьего дома. Ни их сетей, ни их снастей, ни их дочерей, ни их супа, Хотя он и продрог и всё равно надвигалась ночь, но он прошел мимо. Настолько он был охвачен своей основной руководящей мыслью об орехах. Был еще вечер. Аз Буки Веди шел, почти бежал и говорил ореховую песню. Представим себе, то есть мысленно услышим, эту песню. Следует ли из того, что песня названа ореховой, что в ней и должны рисоваться орехи. Да, в данном случае, следует. Далеко не всегда это бывает так, но в данном случае следует. Бот она эта песня. Солдат Аз Буки Веди пел о разнице скорлуп грецкого и американского ореха. Вот что он пел.

У грецкого ореха скорлупа
имеет нежный вид.
У американского ореха скорлупа
имеет дикий вид.
Первая скорлупа прочна,
ясна, сочна, точна.
Вторая скорлупа проста,
она как лебедь без хвоста.
Откуда эта разница берется,
кто знает тот дерется.
Мне грецкий нравится орех,
ведь в нем есть смех.
Его скорлупа прекрасна,
но мысль о ней напрасна.
Есть у американского ореха цвет,
может быть этот цвет ему брат.
Но где начинается его рассвет,
не сказать никому ни вперед ни назад.
Откуда эта разница берется,
кто знает, тот дерется.
Вот и все что я мог и спел
об их скорлупе кончающейся на эл.

Тут, как бы в ответ па эту песню, вспыхнуло освещенное свечой, ранее не освещенное, окно потухшего совсем, навсегда рыбацкого домика. Рыбак Андрей, Бандрей, Бендрей и Гандрей постучал в окно и крикнул солдату Аз Бука Веди: — Ротный командир, любишь ли мир? А рыбак Кудедрей самостоятельно варил и продолжал есть свой рыбацкий суп. Был вечер, хотя и надвигалась ночь, Но что мог ответить Аз Буки Веди, <когд>а он не слышал вопроса. Он был уже очень далеко от них. <И тогда> он внезапно, но не неожиданно, превратился в отца и <…> в сразу спел новую песню. Отец пел. Мать слушала. Отец, Пел, а мать слушала. Отец пел и мать слушала. Что же она слушала?

Я по у ли цам ходил.
Сына я везде искал
Но нигде его не находил,
даже средь прибрежных скал.
Я потом пошел в ле сок,
побежал на брег морской.
Где ты, где ты мой сынок,
я кричал вокруг с тоской.
Сын мне отвечал ау,
может быть я вовсе здесь,
я тогда вокруг взглянул,
сын мой растворился весь.
Тут завыли птицы все
и заворковал зверек.
Плачьте, плачьте плачьте все
им прокуковал ле сок.

Солдат Аз Буки Веди, сильно вдохновленный, мужественно по<…> <1937–1938?>

[свернуть]

Об этом периоде жизни Введенского М.Мейлах пишет, что в Харькове у Александра Введенского был единственный друг — художник Шавыкин. Он мало читал, писал только ночью. В Харькове же написаны многие прекрасные произведения. Например, «Где. Когда».

ГДЕ. КОГДА.

Где

Где он стоял опершись на статую. С лицом переполненным думами. Он стоял. Он сам обращался в статую. Он крови не имел. Зрите он вот что сказал:

Прощайте темные деревья,
прощайте черные леса,
небесных звезд круговращенье,
и птиц беспечных голоса.

Он должно быть вздумал куда-нибудь когда-нибудь уезжать.

Прощайте скалы полевые,
я вас часами наблюдал.
Прощайте бабочки живые,
я с вами вместе голодал.
Прощайте камни, прощайте тучи,
я вас любил и я вас мучил.

[Он] с тоской и с запоздалым раскаяньем начал рассматривать концы трав.

Прощайте славные концы.
Прощай цветок. Прощай вода.
Бегут почтовые гонцы,
бежит судьба, бежит беда.
Я в поле пленником ходил,
я обнимал в лесу тропу,
я рыбу по утрам будил,
дубов распугивал толпу,
дубов гробовый видел дом
и песню вел вокруг с трудом.

[Он во]ображает и вспоминает как он бывало или небывало выходил на реку.

Я приходил к тебе река.
Прощай река. Дрожит рука.
Ты вся блестела, вся текла,
и я стоял перед тобой,
в кафтан одетый из стекла,
и слушал твой речной прибой.
Как сладко было мне входить
в тебя, и снова выходить.
Как сладко было мне входить
в себя, и снова выходить,
где как чижи дубы шумели,
дубы безумные умели
дубы шуметь лишь еле-еле.

Но здесь он прикидывает в уме, что было бы если бы он увидал и море.

Море прощай. Прощай песок.
О горный край как ты высок.
Пусть волны бьют. Пусть брызжет пена,
на камне я сижу, все с д[удко]й,
а море плещет постепе[нно].
И всё на море далеко.
И всё от моря далеко.
Бежит забота скучной [ш]уткой
Расстаться с морем нелегко.
Море прощай. Прощай рай.
О как ты высок горный край.

О последнем что есть в природе он тоже вспомнил. Он вспомнил о пустыне.

Прощайте и вы
пустыни и львы.

И так попрощавшись со всеми он аккуратно сложил оружие и вынув из кармана висок выстрелил себе в голову. [И ту]т состоялась часть вторая — прощание всех с одним.

Деревья как крыльями взмахнули [с]воими руками. Они обдумали, что могли, и ответили:

Ты нас посещал. Зрите,
он умер и все умрите.
Он нас принимал за минуты,
потертый, помятый, погнутый.
Скитающийся без ума
как ледяная зима.

Что же он сообщает теперь деревьям.— Ничего — он цепенеет.

Скалы или камни не сдвинулись с места. Они молчанием и умолчанием и отсутствием звука внушали и нам и вам и ему.

Спи. Прощай. Пришел конец.
За тобой пришел гонец.
Он пришел последний час.
Господи помилуй нас.
Господи помилуй нас.
Господи помилуй нас.

Что же он возражает теперь камням.— Ничего — он леденеет.

Рыбы и дубы подарили ему виноградную кисть и небольшое количество последней радости.

Дубы сказали: — Мы растем.
Рыбы сказали: — Мы плывем.
Дубы спросили: — Который час.
Рыбы сказали: — Помилуй и нас.

Что же он скажет рыбам и дубам: — Он не сумеет сказать спасибо.

Река властно бежавшая по земле. Река властно текущая. Река властно несущая свои волны. Река как царь. Она прощалась так, что. Вот так. А он лежал как тетрадка на самом ее берегу.

Прощай тетрадь.
Неприятно и нелегко умирать.
Прощай мир. Прощай рай.
Ты очень далек человеческий край.

Что сделает он реке? — Ничего — он каменеет.

И море ослабевшее от своих долгих бурь с сожалением созерцало смерть. Имело ли это море слабый вид орла. — Нет оно его не имело.

Взглянет ли он на море? — Нет он не может. Но — чу! вдруг затрубили где-то — не то дикари не то нет. Он взглянул на людей.

Когда

Когда он приотворил распухшие свои глаза, он глаза свои приоткрыл. Он припомнил всё как есть наизусть. Я забыл попрощаться с прочим, т. е. он забыл попрощаться с прочим. Тут он вспомнил, он припомнил весь миг своей смерти. Все эти шестерки, пятерки. Всю ту — суету. Всю рифму. Которая была ему верная подруга, как сказал до него Пушкин. Ах Пушкин, Пушкин, тот самый Пушкин, который жил до него. Тут тень всеобщего отвращения лежала на всем. Тут тень всеобщего лежала на всем. Тут тень лежала на всем. Он ничего не понял, но он воздержался. И дикари, а может и но дикари, с плачем похожим на шелест дубов, на жужжанье пчел, на плеск волн, на молчанье камней и на вид пустыни, держа тарелки над головами, вышли и неторопливо спустились с вершин на немногочисленную землю. Ах Пушкин. Пушкин. Всё <1941>

[свернуть]

Жизнь Введенского в Харькове была замкнута семьей. Они жили в одноэтажном доме. «Кроме Шавыкина, никто в Харькове о его поэзии ничего не знал, читал он мало, писал и работал только ночью».

Война. Немцы подступают к Харькову. Эвакуация. Вагон для семей писателей был набит. Жене Введенского удалось протиснуться вместе с детьми и матерью. Было решено остаться в Харькове, чтобы через три дня отправиться вместе (Введенскому не позволили отправиться в день общей эвакуации, его и нескольких писателей заставили делать какие-то «окна»). К сожалению, никакой эвакуации дальше не было… Через несколько дней за Введенским пришли (якобы решить что-то с эвакуацией), но, не застав его дома, обязали семью передать эту весть Александру Ивановичу. Наутро 27 сентября они вернулись… Старший сын Г. Б. Викторовой, Б. А. Викторов, пишет:

«27 сентября 1941 года, ранним утром, почти ночью, как и полагается в таких случаях, пришли эти ребята. Александр Иванович, дети и обе женщины (жена и теща) встретили их удивительно по-деловому и спокойно, будто давно ждали. Не было слез. Было полное молчание (отец и дядя Галины Борисовны в свое время уже были «забраны»). В неестественной тишине был сделан обыск, на пол вывалены рукописи и письма. Что и в каком объеме они взяли с собой, неизвестно. Что-то наверняка унесли, наверное, и рукописи, и письма. Например, сохранилось только одно письмо Хармса к Введенскому в Харьков, а могло быть, за пять лет жизни Александра Ивановича в Харькове, и больше. На прощанье он подошел к каждому, поцеловал».

Александр Введенский
Александр Введенский

Сохранилась записка Александра Ивановича из заключения, написанная тупым карандашом.

«Милые, дорогие, любимые. Сегодня нас увозят из города. Люблю всех и крепко целую. Надеюсь, что все будет хорошо, и мы скоро увидимся.
Целую всех крепко, крепко, а особенно Галочку и Петеньку Не забывайте меня.
Саша».

Месяцем ранее с подобным обвинением (ПОРАЖЕНЧЕСКАЯ АГИТАЦИЯ) арестовали Даниила Ивановича Хармса.

Официальная дата смерти Александра Ивановича Введенского — 20 декабря 1941 года. Предполагают, что это произошло на железной дороге между Воронежем и Казанью, где он был (несколько версий):
а) выброшен из вагона мертвым или полуживым;
б) застрелен конвоем.

Источники:

А. Герасимова.

М. Мейлах.

В. Шубинский

Добавить комментарий