Екатерина Неймаер и Велимир Хлебников. Воспоминания

Велимир Хлебников
Велимир Хлебников

Екатерина Неймаер — Велимир Хлебников

Заголовки — karagezyan.ru


В Харькове бушевала сирень. Её продавали на улицах, площадях города. Базар был завален букетами тёмных и светлых цветов.

Стояла весна. Тёплая ароматная украинская весна, готовая ринуться в жаркое лето. В один из таких весенних дней я пришла на Юмовскую, 5.

После лёгкого дождя стоял тёплый мягкий вечер. Обычно обитатели этого дома собирались к вечеру на балконе, выходящем в небольшой сад.

— Катюша, здравствуйте.

Он появился внезапно, словно вынырнул. Поэт. Друг. Виктор Владимирович Хлебников. Я застенчиво протянула большую ветку сирени и сказала о стихах, посвящённых ему.

— Написала стихи на одном дыхании. Почти без поправок.

Мы пошли в сад. Я читала по записной книжке, боясь сбиться. Был май, была юность.

Жемчужные нити узоров
Бледнеют при мысли дождя.
А вы от девичьих укоров
Виновно томите глаза.

Виктор Владимирович шёл рядом, опустив голову, слушал. Затем взял у меня из рук записную книжку, поставил отметку 4. За первую строфу. За следующую поставил тройку и подписался: “учитель словесности” В. Хлебников.

— Как же писать? — робко спрашивала я.

— Нужно много работать, Катюша, — отвечал он.

Вокруг росли высокие кусты сирени, на балконе стояли стол и стул. Боже мой, каким ворохом бумаги был завален этот стол. Всех форматов — исписанные клочки, кусочки, и даже большие свёртки, похожие на рулоны обоев. Когда я приходила, Виктор Владимирович поднимался и уступал мне единственный стул. Я отказывалась и садилась на третью ступеньку лестницы, он — рядом. Говорили о новых поэтах, они в то время были для меня загадкой.

У поэтов новые слова, иногда меткие, иногда непонятные. Это была самая главная обида для меня — новое еще не доходило. О Пастернаке, Асееве, Божидаре я впервые узнала от Г. Н. Петникова, который читал мне их стихи. Был ли мал тираж этих книг — я не знаю. Очевидно, они оставались в Москве и Петрограде. Я познакомилась с новой поэзией только тогда, когда художник Ермилов привёз из Москвы новые сборники Есенина, Мариенгофа.

Хлебников привык к своему одиночеству…

Хлебников привык к своему одиночеству на Епархиальной, я его не утомляла. Я появлялась и быстро уходила на уроки в Художественный цех.

Приближалось тёплое пыльное лето. Мы никуда не уезжали, никто не думал о поездках в это беспокойное время. Все сидели в городе.

Наша улица кончалась Технологическим парком, но и масса деревьев в этом парке не радовала меня, хотелось полевых цветов и тишины — деревенского лета. Одна отрада — харьковский базар, полевые цветы на базаре уже говорили о близком лете. Дни были длинные и сонные, а вечера — грустные.

Мои встречи с Виктором Владимировичем были светлыми, говорили мы легко, и почти никогда не было размолвок. Но иногда, залетев на Епархиальную, я заставала Виктора Владимировича в мрачном настроении. Я чувствовала в эти минуты, что ему было очень не по себе, что-то мешало ему быть приветливым. В такие дни Виктор Владимирович просил меня рассказывать о моем детстве и о школьных годах, а это было нетрудно — это было рядом.

Помню, я восторженно говорила о тихих уголках Полтавщины. Наша шестёрка подростков жила в дни летних каникул весело и бездумно. Слушая рассказ о наших приключениях, Виктор Владимирович отходил, начинал фыркать, а нога, лежащая на колене, дергалась от беззвучного смеха. Он забывал свои заботы, рассеивался всего мрачного в разговорах со мной. Я ему рассказывала о моей пансионной жизни, о ранней юности. Ему это нравилось. Ведь в нём самом была удивительная детскость, как и в его стихах.

Велимир Хлебников. «Крымское»

И море шепчет „не вы”,
И девушка с дальней Невы,
Протягивая руки, шепчет „моречко!”
А воробей приносит семечко…
Ах! Я устал один таскаться!
А дитя, увидев солнце, закричало: „цаца!”
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ах, об эту пору все мы верим,
Все мы молоды…
И нет ничего невообразимого,
Что в этот час
Море гуляет среди нас,
Надев голубые невыразимые…

Все мы, подростки, собирали бесконечные коллекции жуков, стрекоз, были помешаны на собирании “махаонов”, “адмиралов”, “павлиньих глаз”. Мой брат заявлял с гордостью:

— Имею редкую коллекцию яиц певчих птиц Полтавской губернии.

Но смотреть коллекцию разрешалось только на расстоянии двух метров, стоя в дверях, поднявшись на носки и вытянув шею. Все это я и рассказывала Хлебникову. Виктор Владимирович просил продолжать и теперь уже не полуслушал, а слушал, повернувшись ко мне лицом. Я рассказывала о птицах с упоением, с гордостью говорила о своей коллекции, состоявшей из семи перьев. Они должны были быть все “счастливые” и приносить добро. Когда Виктор Владимирович фыркал, я сердилась и говорила:

— Что вы знаете о птицах? О такой красавице, как иволга?

В то время я не знала, что Виктор Владимирович, будучи студентом, написал две научные работы о птицах, и я замолкала, а он, улыбаясь, просил меня продолжать. Видимо, от моих фантазий он не уставал.

Загадочный лес у реки

На Полтавщине были удивительные казённые дубовые леса, окопанные крутыми канавами. Склоны их заросли пахучей земляникой. Ветви дуба были так длинны, что спускались от ствола через канаву к дороге и мальчишки умудрялись влезать по ним прямо на верхушку дуба. А лес у реки мы называли Загадочным. Это был странный лес. Во время гражданской войны его срубили, как и все леса в той округе. В деревне о нём говорили:

„Та не дай, боже, увечерi або в нiч iхати тим лiсом”. На вопрос — „почему?”, — отвечали:

„Та там щось е!”

О Загадочном лесе Виктор Владимирович меня расспрашивал подробно. Лес был тёмный даже в ясный день, солнечные лучи не проникали в его чащу. Всюду росли какие-то цветы с белыми зонтичными соцветиями и одуряющим запахом, Все это обвито цепкой ежевикой, всюду стояла стена хмеля. В этом лесу водились змеи. Было болото, заросшее по берегам густым ковром полукруглых зелёных листьев. Белые и жёлтые кувшинки пахли мёдом, а в центре болота блестела тихая гладь воды — окно. В нём отражались бегущие облака.

Вероятно, Хлебникову была понятна и близка моя любовь к лесу. Мои рассказы о лесе его интересовали, и он даже переспрашивал, что случалось с ним очень редко. Виктора Владимировича была удивительная особенность понимать с полуслова, а то и без слов.

У нас на Полтавщине оставалась, когда мы уезжали на занятия в Харьков, огромная собака Рудько. Я очень любила её, и мне было жаль её оставлять. Как просто можно было об этом рассказать Хлебникову. Он понимал!

Виктор Владимирович оставлял свой стул и усаживался рядом со мной на ступеньках. Говорил что-то ласковое, ещё не зная моего огорчения, и грусть оставляла меня, налаживалась добрая беседа. А бывало и так: Виктор Владимирович поднимался мне навстречу:

— Катюша, что случилось…? — И вот он ходит по балкону, заложив руки за спину. Я жду, не знаю чего — утешений или просто его слов. Виктор Владимирович, как обычно, говорит мало. И то, что говорит, не относится ко мне. Но это почему-то меня успокаивало.

«Казани страж — игла Сумбеки»

И снова начинались наши разговоры, если так можно назвать мои рассказы, а его молчание. Боже мой, чего он только не наслушался от меня! Узнав, что я путешествовала по Волге, была в Казани, спросил: что мне там понравилось? Помню, меня поразили чугунные плиты университета. Плиты пели. Словно на разных нотах шел звук: от шагов быстро идущих — в одной тональности, под дамскими каблуками — в другой. Всё это казалось неожиданно волшебным. Удивила меня башня Сумбеки и связанные с ней многие легенды о последней татарской царице. Об этой башне у Хлебникова были написаны стихи еще в 1912 г.

Казани страж — игла Сумбеки,
Там лились слёз и крови реки.
Там голубь, теменем курчав,
Своих друзей опередил
И падал на землю стремглав,
Полёт на облаке чертил.

 

Рассказу моему Виктор Владимирович улыбался и одобрительно кивал головой.

Редко, очень редко Виктор Владимирович читал мне стихи. Читал, отвернув свое лицо в сторону. Лицо было строгое, изредка поворачивал его ко мне. Читал он глухо, очень тихо. Получалось печально. Я часто не могла уловить текста. Мне становилось не по себе, нападал какой-то страх. Виктор Владимирович кончал читать, я сердилась и говорила:

— Стихи, разве это стихи?! Это надгробное заклинание, так читать нельзя, молодой человек!

Виктор Владимирович трясся от беззвучного смеха и приходил в хорошее настроение.

Как обычно, взглянув на часы, я вскочила с третьей ступеньки лестницы, где всегда сидела:

— Катюша, подождите.

Пошарив рукой на столе, быстро вытянув из-под груды бумаг маленькую книжечку, написал что-то, открыв первый лист. Я была так удивлена, что не решалась прочесть, что там написано. Протягивая книжку, он ласково и лукаво улыбался. Я схватила её и унеслась бегом за калитку. На следующий день я явилась и благодарила. В голове было одно —

Пусть
эта книга
будет камнем мостовой
для поступи
Екатерины Неймаер.

— Почему не проходите, Катюша? — грустно сказал как-то Виктор Владимирович.

Подумав, я ответила ему, что приду восьмого марта.

— Почему восьмого?

Почему восьмого?

Я храбро ответила, что восьмого марта (по старому стилю) — приход день равен ночи, темнеет позже… Приду — и обязательно с “жаворонками”.

(По народному поверью, в этот день прилетают жаворонки; дома и в булочных пекли булочки в виде птиц, с изюминками вместо глаз, с плетёной спинкой… это так напоминало детство! Дома у нас всегда пекли “жаворонков”.).

Подошло восьмое марта. В чемоданчике моем лежали “жаворонки”. Я работала у станка и смотрела в окно, как постепенно угасал день. Наконец, занятия окончились. Я первой выбежала из класса и помчалась к Мироносицкому скверу.

Чуть накрапывал тёплый весенний дождь. На Сумской загорались огни. Вот и пройдена половина сквера… Но что это? — двухэтажный особняк был совершенно тёмный. Может быть, я ошиблась? — Вот забегали светлые блики по окнам… Нет, это отблеск ближайшего фонаря! Раскачивались ветки тополей, колыхался фонарь. Дом стоял — мрачный, неприветливый. Мне стало страшно! Как странно — ведь меня всегда ждали! Может быть, Виктор Владимирович забыл о назначенной встрече?..

Я стояла в раздумье, пахло распускающимися почками. Я бросила последний взгляд на тёмный дом и пошла своей дорогой под тёплым весенним дождём.

Спустя несколько дней я встретила Веру Синякову. Она мне сказала, что в тот вечер Виктор Владимирович был у них. К опредёленному часу он встал и собрался уходить, его упрашивали остаться, но он твёрдо отвечал, что его ждут, что он должен уйти.

Когда я снова увидела Виктора Владимировича, он с грустью сказал: Катюша, я вас ждал! Почему вы не пришли?

Я рассказала ему, как стояла в тёмном сквере с “жаворонками” в чемоданчике. Он грустно улыбался. „Я не могла подумать, что можно ждать в темноте. Я боюсь и не люблю темноту, — всегда должно быть светло”, — сказала я.

— А я вас ждал!

Но кто же мог знать!


Источник: Неймаер Е.  О Велимире Хлебникове. Радуга, 1965, № 11, стр. 135–138


В моем блоге немало записей о Хлебникове. Кликните по тексту, чтобы увидеть весь список.


Помочь проекту вы можете через карту Сбербанка: +79805587761 (номер к ней привязан).

Добавить комментарий